— Разумеется, — Реджина тускло ухмыляется и сразу же кривит губы в неясной гримасе:
— Умереть за меня ведь куда проще, чем спросить, нужна ли мне твоя смерть.
Они оба должны были понимать хотя бы то, что живым он представляет для этого мира ценность большую, чем Реджина. Что даже из самых эгоистичных побуждений она хотела бы видеть его живым, что он достаточно дорог ей, чтобы делать уберечь его от смерти любой ценой.
У Стивена горячие губы. Реджина долго колеблется перед тем, как всё же ответить на поцелуй, и в груди знакомо теплеет.
Не этой участи хотела для него Реджина, совсем не этой. Но у неё было достаточно времени, чтобы обдумать их отношения, и теперь, когда она уже не надеется, что сможет гладить ему рубашки и варить по утрам кофе, всё, что у неё остаётся для него — это честность. Она хочет быть с ним честной. Больше, чем когда-либо и по отношению к кому-либо, но она не говорит о том, что один вид этого кольца, понимание того, что всё это время он носил его, причиняют ей боль.
Стивен очень упрям. Так же упрям, как она.
Реджина сжимает губы, молчит, не в силах ни отказать, ни согласиться. Она сказала, что ей от него нужно, но услышал ли он её? Согласен ли с этим? Обещает ли ради своего же спокойствия не искать большего?
Древние, насколько проще всё было со Старком! Со всеми, кто был. Может быть, потому, что никто из них её не любил.
— Если ты вернёшься со мной в Регарум в качестве его короля, — соглашается, наконец, Реджина.

— Я постараюсь, — обещает Реджина, прекрасно понимая, насколько это не в её власти. У неё ведь врагов больше, чем Стивен может себе представить, и даже её родная мать желает ей смерти.
И есть ещё кое-что, что она ему не рассказывала — Алый Король. Она не уверена, что расскажет. Это — не та честность, в которой он нуждается, к тому же она уже говорила ему, что опасна для этого мира живой. Это почти то же самое.
Она наверняка говорила.
— Я рада, что ты не умер, — устало откликается Реджина. — Очень рада. Честно. Но я больше не хочу видеть, как ты страдаешь, особенно — по моей вине.
Она падала в эту пустоту трижды, и два раза — из-за него. Она просит его об этом даже не ради себя. Она просит его об этом потому, что, когда это случилось рядом с Кроули, после Азирафаэль сказал, что она разрушила ад. В этот раз им всем просто повезло.
В прошлый Мордред высек его из-за неё, и это везением уже нельзя было назвать.
— Тогда я согласна, — улыбается Реджина совершенно тускло и тянется к Стивену, чтобы поцеловать его снова, но замирает, потревоженная поворотом дверной ручки. Не спеша скрещивает на груди руки, пытаясь прикрыться. Не от Старка — Старк видел её с разных ракурсов, — и не для себя, скорее ради Стивена.
Странным образом она чувствует его ярость. Это нечто новое для неё — такая эмпатия, — и это её тревожит. Она вглядывается в его лицо, пытаясь найти подтверждения своим ощущениям, но на нём нет признаков гнева. Смущения на нём тоже нет, и, очевидно, смущённой себя здесь чувствует только она, но это — пустое. Они все здесь взрослые люди.
— Спасибо за помощь, — её долги Старку не погасить поместьями, но она вполне может придумать для него что-то ещё. — В третий раз предлагаю даже не браться меня латать. По крайней мере пока я не расплачусь за эти два.

Выздоравливать в Башне Мстителей в самом деле было приятнее, чем в лабораториях — здесь Реджина могла быть уверенной в том, что ей не сломают заново кости, едва те срастутся. К тому же здесь можно было помыться. Пока скверно, но в этом не было ничьей вины, кроме её собственной.
— Ты хотя бы обошёлся без белого халата, — Реджина ёрничает больше следуя образу, чтобы дать понять, что не сломана, чем в самом деле из желания уязвить. К тому же она не помнит, был ли на Старке в тот момент белый халат, но готова поставить корону, что нет. — Долго мне ходить в этих перчатках?
Прошлые, конечно, были хуже, но руки для ведьмы — всё, и Реджина потерпит, сколько ей скажут. Кроме того, у её вопроса есть ещё один смысл: когда она уже сможет приступить к возвращению своих долгов?
Она ждёт, пока Стивен согласится оставить их, качает головой, мол, нет, ничего, и возвращается к диалогу там, где остановилась сама:
— Мне не терпится посмотреть, что у тебя внутри.
Как только её руки вновь будут в рабочем состоянии, она вытащит из груди Старка всё, что он захочет. Но пока он опережает её, и она недоверчиво взвешивает в ладони своё собственное сердце. Осматривает со всех сторон, едва сжимает, тут же склоняясь вперёд с гримасой боли.
— Невероятно, — она просто не может поверить в это, и смотрит на Старка широко распахнутыми глазами. — Просто невероятно. Ты сделал это?
Клейма на её сердце больше нет. Она даже не чувствует его присутствия, хотя, честности ради стоит сказать, что она не чувствовала его и тогда.
Закусив губу, Реджина коротко всхлипывает. Она не собирается рыдать — нет, но слёзы всё равно подкатывают сами.
— Ты не представляешь, как много это значит, Тони. Просто не представляешь.
Это важно не только для неё — для всех. Это даёт ей шанс если и не оказаться верной слугой Алого Короля, то хотя бы оттянуть этот момент.
Теперь она понимает, почему Тони просил Стивена уйти: это дело действительно было только для них двоих.
— Я не знаю, как тебя благодарить. Я должна тебе больше, чем свою жизнь. Гораздо больше.

— Спасибо.
Она постарается больше не тревожить руки. Попросит Кейдена помочь ей с мытьём — в отличие от Стивена, его эта просьба не смутит. Позабавит, конечно же, но это Реджина способна перетерпеть.
Она сейчас многое способна перетерпеть — и на многие вещи смотрит гораздо проще. Даже на гнев Старка, который теперь считывается всё ощутимее.
Он в самом деле зол — ей не показалось. Он даже не даёт ей ответить на так и не поставленный вопрос, и Реджина слушает его, мрачнея. Откладывает сердце в сторону, скрещивает на груди руки снова. Опускает голову ниже, словно пытаясь спрятаться, и только раз вскидывает взгляд, когда Старк рассказывает, как это выглядело со стороны.
— Я не знала, что оно светится, — тихо замечает Реджина. — Забавно.
Как будто кровоточащего клейма на её ключице ей было мало.
Но ведь это уже почти целиком и полностью в прошлом? Клеймо с её сердца стёрто. Она не вернёт его себе в грудь, но хотя бы будет спать спокойнее по ночам.
— Я понимаю, почему ты злишься, — Реджина мягко вздыхает, подаваясь к Старку ближе, — и я действительно очень тебе благодарна, но...
Она никак не может заставить себя сказать правду. Она ведь говорила Фьюри, что опасна, предлагала даже убить её, но он не принял её слов во внимание. Она говорила Стивену, что она чудовище — и он тоже не услышал её. Повторить это ещё раз Старку, чтобы и он об этом забыл?
Реджина поднимается на ноги, смотрит на Старка снизу вверх, стиснув до ломоты зубы. Вздыхает снова:
— Тони, послушай...
Я могу разрушить твой мир и даже не понять, как это произошло? И, кстати, за мной охотится тот, кто тебе известен как Сатана?
Это звучит абсурдно даже в её голове, и Реджина сдаётся:
— Я ведь ведьма. Моё сердце светится, если я, м, испытываю сильные эмоции. А если я испытываю очень сильные эмоции, мир реагирует на меня. Я ведь сильная ведьма.
Реджина делает глубокий вдох, делает паузу. Смотрит Старку в глаза, проверяя, верит ли.
— Я не способна устроить апокалипсис, Тони. Там, на крыше, мои способности очень сильно усилил ваш тессеракт, но это ведь всё равно не было апокалипсисом, разве нет? И проклятие, которым был создан Сторибрук...  — то проклятие создал Тёмный, а не я. Я только сняла его.
Она ведь не лжёт ему полностью — только в основных вещах. Почти говорит правду.
— А ты снял клеймо, — дотянувшись, Реджина едва касается щеки Старка поломанными пальцами, — и теперь я не представляю угрозы совсем. А когда я убью Тёмного, никто не будет представлять угрозы для меня. Значимой угрозы.
Кроме, разумеется, Повелителя.
— Просто запомни, что я обязана тебе своей свободой, и забудь всё остальное. Уже нет смысла об этом переживать.

В ответ на тактичный отказ Старка прикасаться к ней вообще, Реджина лишь пожимает плечами: это его право. Её действия не несли неоднозначного подтекста, но было бы глупо лишать её такого права — они ведь не изменят прошлого, если сделают вид, что его не было. Она убирает руку мягко, возвращает к груди, оставляя запястья покоиться на предплечьях.
— Тони, я очень многое вытерпела ради того, чтобы защитить своё сердце от чужих рук.
Она готова была продать его Мордреду за капитана, но это не то, что им обоим следовало бы знать. Стивен увидит в этом надежду, которую она не хочет ему давать, Старк — угрозу, которой больше быть не должно.
Если бы Старк пытался выбить признание силой, ей было бы проще сопротивляться ему. Но он не пытается.
— От тебя не требуется никаких жертв, Тони. Ты сделал достаточно, а остальное предоставь мне. Без своего кинжала Тёмный — обычный маг, а моя мать всегда была обычной ведьмой. Я займусь ими сама.
Она убьёт их, и не только потому, что ненавидит. Если её родители будут мертвы, она спокойно забудет о них. Займётся Повелителем — последним из тех, кто хотел посадить её на цепь у Алого Короля. Реджина опускается обратно на кровать, сдвигает по плечу халат. Алое Око на её ключице кажется как будто бы потусневшим.
— Это клеймо поставил мне Тёмный. Как ... гарант моей верности его господину. В твоём мире его знают как Сатану. Он, насколько мне известно, был увлечён сбором ... специфических талантов, — приподняв голову, Реджина слабо улыбается:
— Теперь это уже не имеет значения.
Граница между мирами скоро будет закрыта.
— После того, как я закончу с делами здесь, я вернусь в Зачарованный лес. Мы со Стивеном вернёмся. Он оказал мне честь и согласился стать моим королём. Ты больше никогда обо мне не услышишь.
Если, конечно, не станет листать детские сказки.

— У всех есть слабые места, — мрачно усмехается Реджина в ответ Старку. — Но, думаю, с родителями я справлюсь. Ты можешь отдохнуть, Тони.
Она бы предложила ему поприсутствовать, но вряд ли это доставит ему такое же удовольствие. Это ведь её семейные разборки, а не очередная его миссия по спасению мира. За такие смерти не выдают мирового признания, или что у них тут в ходу.
Реджина отворачивается тоже, пожимает плечами:
— Да.
Сатану. С кем не бывает?
Она всё же сказала ему это, и мир не перевернулся. Ещё немного в том же духе, и она дойдёт до признания себя — как там отзывался о ней Повелитель? — "разрушительницей миров".
— Не Люцифера, — уточняет Реджина, хотя вряд ли Старка интересуют такие детали. — Насколько я знаю от Кроули, тот мёртв уже где-то шесть тысяч лет, и тот, кого я знаю как Алого Короля, — она морщится на этом имени совершенно непроизвольно, — просто занял его место в аду.
Это должно отвлечь Старка от мыслей о способностях Реджины. Должно. Но не отвлекает.
— Я говорила тебе, что чувствительна к тьме... к гамма-излучению больше других, — также мягко, но холодно напоминает Реджина, намеренная ограничиться только этим, — и что я могу им... управлять. В какой-то мере. Забирать у других, преобразовывать в магию. Это редкий талант. Насколько я знаю, этому научился только Кроули.
И, наверное, выучился этому только потому, что они постоянно практиковали обмен тьмой в своё время.
Ей чертовски его не хватает — не обмена, а самого Кроули. Хотя бы для того, чтобы он сказал, хуйня её планы или нет. Но в колкостях Старк на него похож. Реджина молча вскидывает бровь, обернувшись, окидывает Старка демонстративно надменным, но по-прежнему тёплым взглядом:
— Если тебе так хочется обращаться ко мне официально, вариант "Ваше Величество" вполне подойдёт. Может быть, позже я даже закажу платье в соответствующих цветах — исключительно из чувства патриотизма.
На ней бывали одежды и похуже.
— Ты закончил свой допрос?

С собой Стивен приносит запах кофе, и Реджина провожает его голодным взглядом. Древние, как она скучала по кофе! Когда-нибудь, когда она сможет удержать чашку сама, она обязательно выпьет сразу две. С пирожными.
С большим количеством пирожных.
— Зашёл вернуть моё сердце, — Реджина устало кивает на пластиковую коробку на своих коленях, куда не без труда убрала своё сердце. Крышка закрыта неплотно, и из-под неё ещё слышится ровное биение. Реджина инстинктивно прикрывает его рукой.
Её сердце чёрнее ночи, а у Стивена нет ни одного тёмного пятнышка. Они с ним будут очень скверной парой, но, может быть, король и королева из них получатся лучше мужа и жены.
— Только тем, как стремительно множит мои долги, — усмешка получается скверной. Реджина пожимает плечами:
— Мне придётся продать Регарум, чтобы расплатиться.
Обязанной Стивену она себя почему-то не считает. Она, конечно, должна ему, но в другом смысле и на совершенно другом уровне. Их со Старком отношения... чуть более деловые и чуть менее личные. Едва улыбнувшись, Реджина поднимает голову навстречу ласке, морщит нос:
— Я знаю.
Она скверно справляется сломанными руками, да и Старк не советовал тревожить их лишний раз.
— Я попрошу Кейдена.
Ей казалось, что она чувствовала его присутствие ещё там, возле лаборатории, и сейчас она практически уверена, что он где-то здесь. Кейден не откажет ей в такой малости.

Почему сердце Реджины до сих пор в коробке, было бы хорошим вопросом, если бы не несколько "но". Реджина выбирает самое простое из них:
— Я ещё не придумала, куда его деть.
У неё же сломаны обе руки. Она с трудом может удержать его на ладони, не говоря уже о том, чтобы сжать и вернуть в свою грудь. Кроме того, она до сих пор не уверена в том, что сделает это. Старк стёр клеймо, да — но вдруг что-то пойдёт не так?
Безопаснее хранить её сердце отдельно от неё. Реджина едва поглаживает руку Стивена подушечками пальцев и оборачивается, удивлённая. Вглядывается в лицо Стивена, словно пытается понять, не шутит ли он, но он не шутит, и она едва сжимает губы в немом неодобрении.
— Он же не мужчина, Стивен, он волк. Мой волк. Я помню его ещё семилетним щенком, и он охраняет меня даже в ванной.
Кейден видел её без одежды уже много раз. Реджина воспринимала это как само собой разумеющееся. Никто ведь не будет гнать домашнего пса из комнаты, если вдруг захочется переодеться? Это как-то нелепо.
— Нелепо ревновать меня к моей собаке.

— Он мой волк, — повторяет Реджина упрямо.
Она привыкла к нему. Они никогда не воспринимали друг друга как объект сексуального интереса, и она считала его чем-то средним между смертоносным питомцем и заботливым братом.
— Мы с ним вместе шестнадцать лет. Мы не поймём друг друга не так — и мы не стесняемся друг друга.
Кейден не стеснялся никого и никогда с рождения, а ей пришлось выработать в себе это смирение силой.
Усилием воли Реджина заставляет себя успокоиться. Она в самом деле не понимает, как можно ревновать её к Кейдену, но... Она может уступить Стивену, раз уж для него это так важно.
— После того, как Мордред голой протащил меня через всю столицу, а люди гидры изучили даже изнутри, я достаточно равнодушно отношусь к своей наготе. Мне совершенно без разницы, кто будет меня купать, хоть доктор Беннер. Я просто хочу чувствовать себя чистой.
Если так подумать, её потребности стали чертовски низкими ещё до лабораторий, когда она позволила Джефферсону спустить с неё трусы, чтобы она могла справить нужду.
— Но пожалуйста, не ревнуй меня к Кейдену. Это смешно.

— Меня уже ждали, когда я пришла на крышу, — усмехается Реджина. Вдвоём с капитаном они, может быть, и справились бы, но она не привыкла действовать не одна. Даже если это приводит к печальным последствиям, что в последнее время случается всё чаще. — Джефферсон. Я думала, он умер, а он... нашёл себе новых хозяев.
И сделал себе железную руку.
Что-то во всём этом было не так, но Реджина никак не могла понять, что. Что-то в самом Джефферсоне её смущало — не только отсутствие его вечной едва безумной ухмылки.
— Он безумнее Безумного Шляпника, Стивен, — усмешка Реджины становится ярче: она в самом деле находит это весьма остроумным. — И он... немного меня недолюбливает.
Она не считает себя виноватой в этом — он предал её первым, и всё, что с ним случилось после — закономерное следствие его предательства. Реджина в те годы слишком рассчитывала на его верность. На верность Стивена она рассчитывает уже с меньшим рвением — и ещё меньше рассчитывает на его послушание.
— Это не слишком сложно, — между агентом Романофф и собственным мужем Реджина всё же выбирает собственного мужа. — Мне просто нужно вымыться. Ничего сверхъестественного.
Кроули справился бы с этой задачей без проблем.
— Ты никогда не?.. — Реджина осекается, понимая, что он действительно "никогда не". — Извини. Идём.
В ванной она выворачивает краны вновь, скидывает халат на пол. Перешагивает через высокий борт и замирает, едва усмехаясь Стивену:
— Если ты присоединишься ко мне, нам обоим будет удобнее.

— Он был моим советником, — поясняет Реджина холодно, — пока не предал меня. Он был наказан за это.
Больше Реджина никому не доверялась настолько же, разве что Кейдену, и всегда разделяла секреты, которыми делилась, по разным людям. Одному человеку нельзя знать о ней всё, и этого правила она собиралась придерживаться даже с мужем.
Смущение капитана куда приятнее самоуверенности Мордреда, но Реджине трудно понять, хотела бы она видеть на его месте Кроули, или нет.
— Иди сюда, — вздыхает Реджина.
Кроули не делал бы этот процесс неловким — Реджина вообще крайне редко чувствовала себя неловко в его обществе, — но какая, в самом деле разница, кто будет её мыть. Реджина старается проявить терпение. Ждёт, пока капитан перешагнёт через борт, едва касается его живота.
Она, в отличие от него, не стесняется своего любопытства. У него красивое тело, и смотреть на него приятно. Трогать — тоже, хотя способной заниматься любовью сейчас Реджина не чувствует себя совершенно. Но вода должна будет сгладить эти неудобства.
— Давай начнём с волос, — предлагает Реджина, обходя капитана, чтобы пропустить его ближе к лейке, и опускается на колени к нему спиной. — Намочи их ещё раз, потом возьми шампунь и постарайся промыть грязь.
Им повезло, что её волосы всё ещё достаточно короткие по сравнению с прошлым.
— Не волнуйся, ладно? Я ведь твоя жена.

Для солдата у Роджерса слишком нежные руки. В движениях чувствуется отсутствие опыта, но это простительно — Реджина и так видит, как он старается. Старается, чтобы не сделать ей больно, чтобы помочь ей, и от этого в груди вновь щемит как будто бы нежностью.
С Кейденом бы было не так.
— У тебя очень нежные руки, — всё же отмечает Реджина вслух. Нежные не в плане мягкости кожи, а мягкости прикосновений. Даже Кроули был не настолько нежен с ней — скорее аккуратен. — И у тебя замечательно получается.
Она всё равно наслаждается этим. Не будь это вынужденной мерой, а только его добровольным желанием, всё могло бы быть в разы лучше, но так — так тоже просто замечательно.
Реджина наклоняет голову ниже, неловко забирает мокрые пряди в сторону, чтобы открыть шею.
— Я бы встала, правда, — морщит нос она, — но мне тяжело стоять.
У неё начинает кружиться голова, когда она стоит, лишний раз напоминая о её беспомощности, и она просто разворачивается к Роджерсу лицом, когда на её спине не остаётся ни одного ненамыленного клочка кожи.
— Спасибо, — перед тем, как коснуться поцелуем его губ, Реджина ненадолго опускает взгляд и улыбается. Искренне. — Твоими стараниями мне не придётся выслушивать шуточки Кейдена ещё неделю.
Он, конечно, бестактная свинья и найдёт другой повод, но это хотя бы не будет задевать самого Стивена. Едва уловимо Реджина усмехается сама себе: подумать только, ревновать её к её волку.
Сложив сломанные запястья за затылком Стивена, Реджина благодарно награждает его ещё одним поцелуем, куда более долгим и глубоким.
— Я даже не знаю, за что мне с тобой так повезло.
Молодой, красивый, сильный — умный и благородный вдобавок, и при этом её муж. Странное стечение обстоятельств, в которое ей не верилось до сих пор.
Поколебавшись, Реджина всё же прижимается к Стивену ближе. Так не только теплее — приятнее.
— Со сломанными руками будет немного неудобно, — усмехается Реджина, оставляя на мокрой шее отпечаток своих губ, — но хотя бы здесь нам не должны помешать.

— Я готова, — заверяет Реджина Стивена и целует его сама.
Даже если нет, это наверняка придёт позже. Она не чувствует себя привлекательной сейчас, абсолютно, хотя видит и чувствует, что Стивен всё равно хочет её. Она делает это не для него — для себя. Ей хочется почувствовать себя чуть более живой, чуть более.. в порядке, а что может быть более нормальным, чем заниматься любовью со своим мужем? Не терпеть его насилие, но отдаваться добровольно?
Ей очень хочется, чтобы в её жизни хоть что-то стало нормальным. У неё кружится голова, и даже так, на коленях, ей тяжело стоять, но это она вполне готова перетерпеть. Стивен ведь так старается быть нежным с ней — и ей тоже хочется быть с ним нежной в ответ. Она тянется к его шее снова, покрывает поцелуями плечи, словно разогревая, хотя в этом нет никакой необходимости для него. Это нужно скорее ей — прикасаться, а не терпеть чужие прикосновения, и, спустившись ниже, Реджина тянется губами к тёмному соску. Поднимает голову, усмехаясь, прежде чем обвести его языком.
У него горячее тело и горячие руки. Вода под ногами — тоже горячая, и щёки Реджины едва подёргиваются румянцем.
Она бы предпочла быть окончательно чистой сейчас, но того, что есть уже, вполне достаточно. Домыться они смогут и позже, и Реджина толкает Стивена немного назад, чтобы сесть на него сверху. Это очень кстати, что он до сих пор стоит на коленях — ей кажется, так им обоим будет удобнее. Ей не придётся двигаться много — она просто не сможет.
Она тянется рукой ниже, чтобы помочь ему, но он справляется и сам. Входит легко, и невольно Реджина морщится — это в самом деле болезненно. Она знает, что это пройдёт, и спешно тянется за поцелуем, чтобы отвлечь мужа от своей гримасы.
— Всё хорошо, — повторяет она уже вслух и на пробу качает бёдрами.
Они слишком долго этого ждали, чтобы вот так всё бросить из-за того, что она пока ещё не готова.

Сейчас Реджине хочется не столько заниматься любовью, сколько просто быть близкой с кем-то, чтобы снова чувствовать полноценной, делающей что-то по собственной воле, что она даже не надеется достичь оргазма. Она просто получает удовольствие — от поцелуев Стивена, от ощущения его в себе, от его тепла, — и если забыть про слабость в теле, которую приходится преодолевать, это всё в самом деле прекрасно.
Это очень хорошо — то, как он толкается бёдрами ей навстречу, как сжимает на бёдрах руки, как при каждом её движении она так удачно трётся об него пахом, что идея заняться любовью кажется всё более удачной, и Реджина даже чувствует подступление по-настоящему возбуждённого состояния. Она стонет тихо, но искренне, скрестив запястья за шеей мужа, и уже почти не замечает ломоты в мышцах, когда Стивен подхватывает её к стене. Движется в ней резче, грубее, и её стоны становятся громче в ответ.
Он толкается в ней так глубоко, что это даже больно, но чем-то это совсем иная, приятная боль. Реджина опирается ногой о борт ванной, силясь найти точку опоры, вжимается в кафель, который от жара её тела уже перестал быть холодным, но всё ещё холодит, прижимает мужа к себе, кусает губы. Она не думала, что грубость и сила могут найти в ней такой яркий отклик, но благодаря им, благодаря глубоким, рваным, неравномерным толчкам она так близко к оргазму, что ей думается, если он её всё же достанет, она потеряет сознание от удовольствия. Но он не достаёт — ей всё время не хватает чего-то, и она всё время на что-то отвлекается, — и, когда кажется, что уже вот-вот, Стивен успевает первым.
Реджина только разочарованно вздыхает в ответ и тут же тянется к его губам с коротким поцелуем.
— Это было потрясающе, — искренне отвечает она, предплечьем приподнимая его за подбородок.
Она чувствует себя совершенно неудовлетворённой, но то, как он двигался в ней — быстро, грубо, глубоко — это точно было потрясающе. Она разбита физически, но морально ей уже лучше — ей приятно видеть, как ему хорошо, ведь ей самой от этого ей хорошо тоже.
— Мне было очень хорошо, — добавляет она, чуть подумав, и всё же опускается на ноги. Больше не двигается — привыкает, пережидает приступ головокружения. — Но нужно выбираться, не то я потеряю сознание.
Слишком душно. Слишком устала.
— Давай переберёмся в постель.