— Я не… — она осекается, вспомнив, что в самом деле позволила себе подразнить его, когда они только ехали сюда. — Я не провоцирую вас.
Она ждала его после. Ждала от него знака, приглашения, ответного хода. Она ведь дала ему понять, что не против близости — он ведь не получил от неё отказа. Она не уверена в том, что она не против близости сейчас, но она совершенно точно не против проверить это с ним. Ей нравится то, как он был аккуратно нежен с ней. Это совсем не похоже на Мордреда.
Она не может думать о нём даже сейчас, и, глядя, как Старк тянется за вином, словно ему нужно надраться, чтобы лечь с ней, она понимает, в чём дело.
«Он никогда не захочет тебя такой» — сказал ей Мордред. Она смотрит на Старка, допивающего остатки её вина залпом, чтобы побыстрее ударило, и лицо её медленно мертвеет.
— Нет нужды напиваться, — глухо сообщает она, останавливая его руку с кубком. — Я уже ухожу.
Мордред был прав: никто не захочет её после него. Даже если ей самой удастся кого-то захотеть.

Больше всего в глазах Старка Реджина боится увидеть отвращение. Она готова даже к жалости — она ведь рыдала у него на груди как пятилетнее дитя, размазывая по лицу грязь и слёзы, что не к лицу ни королеве, ни женщине, — но только не к отвращению.
Ей нет нужды смотреть на него, чтобы знать, как на неё смотрит он. Она разглядывают свою руку в его.
— Да, — бесцветно соглашается она. — Я выпила.
Но она поцеловала его не поэтому. Ей нужен был алкоголь, чтобы заставить себя прикоснуться хоть к кому-то, и она выбрала именно его, потому что хотела его. Она помнит, что хотела.
Из-за него она поругалась с Кроули.
— Дело не в том, что вы ведёте себя как мудак.
Она бы выбрала капитана, если бы не боялась, что это перерастёт во что-то большее — и если бы он никогда не видел, даже не знал, что именно сделал с ней Мордред.
Старк со своей философией свободных отношений, собирающийся вдобавок вскоре покинуть её мир, заинтересованный в ней, но не претендующий на неё, показался ей самым подходящим кандидатом, чтобы убедить хотя бы саму себя, что Мордред не смог сломать её. Она ведь верит Старку — она готова была довериться ему и в этом.
— Я вижу только одну причину, по которой вам требуется напиться перед тем, как лечь со мной, — она едко усмехается, кривит губы на правую сторону. — И я понимаю, правда. Я тоже пью, чтобы про него не думать. Если вы не хотите меня после... после него, просто скажите об этом прямо. Я не казню вас за отказ, Тони. Я не настолько злая... ведьма.

Такое равнодушие... удивляет, но лишний раз подтверждает, что она выбрала его правильно. Она, наконец, поднимает глаза — ни следа жалости или отвращения. Ничего, даже страха, только хорошо заметное раздражение.
Это лучше, чем она могла бы рассчитывать.
— Я ни к чему вас не принуждаю, — с деланным равнодушием напоминает Реджина.
Она смотрит на него очень внимательно, словно надеется уличить во лжи из той самой жалости, но он выглядит более чем откровенным, и она тоже решается: шагает к нему ближе, притягивая к себе за пояс штанов, запрокидывает для поцелуя голову. Усмехается краем губ перед тем, как поцеловать:
— Вообще-то той ночью я вас ждала.
Не её вина, что он не пришёл.
Она целует его с большим старанием, но меньшей искренностью, чем раньше. Если не считать одной неудачной попытки, ей ещё не доводилось использовать мужчин только для секса. Это по-своему волнует. Она отрывается от его губ, смотрит в глаза:
— Только договоримся сразу...
Её ладонь накрывает светящийся круг на его груди, оглаживает холодные края.
— ... я не претендую на ваше сердце, — и спускается ниже, замирает чуть ниже пупка. — Я просто пытаюсь вернуться в седло.

— Вот и славно, — слабо усмехается Реджина, не уверенная, стоит ли напоминать ему об «американских горках», на которых он намерен прокатиться.
Она чувствует себя всё менее уверенно с каждой секундой, но ведёт себя совершенно наоборот: придерживает Старка за подбородок, второй рукой опираясь ему на плечи.
У него хорошие плечи. Ей нравится то, что он сильный физически.
Прямо как Мордред.
Она бессознательно морщится, открывает глаза, оглядывает комнату.
Не стол, это точно — ей не хочется вновь увидеть остекленевший взгляд Белоснежки.
Не кровать. Она уже не помнит, когда в последний раз спала на кровати, похожей на эту, но сейчас она на неё точно не ляжет.
— Кресло, — решает Реджина.
Оно достаточно широкое, чтобы она могла сесть сверху, и главное — она не будет чувствовать его тяжести на себе. Ей было комфортно в такой позе, она помнит это с Кроули.
Воспоминание о ночи с Повелителем покрыто туманом.
Они опускаются на кресло вместе, и она спешно задирает подол на бёдра. Приподнимается на коленях, давая Старку возможность сползти чуть ниже, и опускается обратно.
Белья на ней нет.
Она целует его снова, с не меньшим старанием, почти что с пылом, и, отстранившись, тянется к края его рубахи.

Подсознательно, когда Старк касается её бедра, Реджина ждёт удара — замирает, напрягаясь в спине, — но так и не дожидается. Она перемещает ладонь с подбородка на щёку, стискивает пальцы — крепко, но не до боли, целует его снова.
Она сомневается всё больше. Чувствует его напряжённый член под собой, у себя между ног — и с ужасом думает о том, что он окажется в ней. Всё будет саднить. Снова. Болезненно, унизительно. В ответ своим сомнениям она стягивает со Старка рубашку.
У него горячие руки и горячее тело. Она запрокидывает голову, выдыхая, открывает ему шею. Ей хочется почувствовать его руки и губы кожей, не через платье, но она вспоминает Мордреда, вспоминает свечу в его ладони и останавливается, расстегнув пуговицы платья на спине, но так и не сняв его.
Лучше так. Мордред предпочитал видеть её раздетой — и связанной, — и в платье ей немного спокойнее. Она тянется к волосам Старка, заставляет его запрокинуть голову. Ведёт языком по солёной шее, коротко сжимает зубы, зализывает место укуса. Трётся об него бёдрами, хорошо чувствуя его через ткань штанов. Сбивается, когда Старк касается её между ног, останавливает его ладонь прежде, чем успевает понять, что сделала.
Мордред всегда делал это больно. Она надеется, что, может быть, позже, и, обхватив запястье, возвращает его руку к груди.
Она наверняка будет готова позже. Пока она абсолютно суха.

Она даже не сразу понимает, что не так — что она сделала не так, хотя она очень старалась.
В последний раз она старалась так для Кроули, хотя, знай она, чем всё кончится, она старалась бы для него гораздо лучше.
Она очень старается сейчас — сосредотачивается на его руках, но каждый раз, когда он прикасается к её бёдрам поверх ещё не сошедших синяков или трогает пальцами там, подступившее было возбуждение откатывается.
— Что? — она искренне разочарована. Удивлена. Обижена. Она сказала ему, что хочет его, и она чувствует, что он её хочет тоже, видит по его штанам — смотрит только на его пах, и лишь затем — в глаза.
Так какого чёрта?
Он сказал ей, что он в седле. Он обещал ей помочь подняться в седло, пусть не на словах, но он ведь принял её условия.
Она рвёт пуговицы платья, скидывает его с себя через голову. Допивает оставленное Старком вино. Смотрит на своё отражение — взъерошенное, зацелованное, — и, швырнув в зеркало кубком, врывается в ванную.
В точно таком же углу стоял на коленях Стивен. Она зажимает в этот угол Старка, вжимается в него всем телом.
— Мы попробуем ещё раз, — требует она — и смягчается под его взглядом, отступает немного назад:
— Тони, пожалуйста.

Реджина не знает, что ей делать ещё. Она хочет его — действительно хочет, — и она не виновата в том, что её тело ждёт только боли. Что она — ждёт только боли.
— Я понимаю.
Она ещё помнит, как её изводил Кроули, как она была раздражена, доведена до предела в ожидании разрядки, как это было физически больно. Она может помочь ему хотя бы в этом — если уж не может лечь с ним, как хотела, — и осторожно развязывает завязки на его штанах.
— Тони, — вздыхает она и спускает его штаны ниже, обхватывает ладонью член, мажет через головку, чтобы собрать больше смазки и сжимает, наконец, пальцы вокруг него. — Тогда, в мой первый визит в вашу лабораторию, вы впечатлили меня настолько, что я отдалась бы вам по первому требованию, если бы вы не испугались меня.
Реджина подаётся к нему телом ближе, прижимается к нему грудью, трётся об него, обхватив за талию левой рукой, чтобы прижать ещё крепче к себе. Правая движется уверенно, ровно, то замедляя, то ускоряя темп.
— Если бы вы не остановились после того, как решили поцеловать меня, я бы позволила вам взять меня на том же диване.
Она рада, что этого не случилось, но... рада не до конца. Она сжимает пальцы ещё чуть крепче, касается губами его шеи, привстав на цыпочки.
Ей чудовищно нравится смотреть на него в её руках и нравится то, что она делает это сама. Это действительно заводит.
Это не стирает из её памяти Стивена, просто... делает воспоминание не таким ярким.
— Я бы оседлала вас даже в лесу и не слезала бы, пока не рассветёт.
Он совершенно не подходит ей, но отрицать своё желание — лгать самой себе и ему тоже, а ей не хочется ему лгать. Ей хочется увидеть, как он кончает для неё.
У неё уже начинает знакомо тянуть в животе, так ей хочется это увидеть.
— Ты чёртов гений, Тони, и у тебя просто прекрасный член.

Ей чертовски нравится на него смотреть: как напрягаются мышцы, когда он пытается сдержаться, как очерчиваются вены на шее, когда он стискивает челюсти, как натягивается блестящая от пота кожа, когда он запрокидывает голову.
Его стон пробирает до мурашек. Он стонет так, что у неё твердеют соски, и она прижимается к нему крепче.
От его удовольствия она получает едва ли не большее удовлетворение, чем он, и вместо ответа она разворачивает его левой рукой к себе, целует, жадно и глубоко — и ведёт его правую руку по своему телу вниз, показывая.
Она завелась, пока ласкала его. Недостаточно сильно, чтобы искать продолжения, по крайней мере она не уверена в этом, но она совершенно точно больше не суха. Она не течёт так, как текла в руках Кроули, не изнемогает от желания, но она действительно хочет. Её тело всё же реагирует на него.
Она рада и этому.
Она тянет его в сторону спальни — теперь, когда она не занята наблюдением за ним, ей не слишком хочется оставаться в ванной, но и до кровати она не доходит тоже. Остаётся здесь, над отброшенным от стола платьем, прогибается в спине, прижимаясь к нему бёдрами теснее.
Может быть, Старк в самом деле поможет ей вернуться в седло.

Коротко, поверх плеча Старка, Реджина смотрит на пол за ним, ожидая увидеть там Белоснежку, но ничего, кроме её платья, там нет, и она закрывает глаза, откидывает голову, подставляется ласке. Это очень приятно — то, как он целует её, целует её шею и грудь. Не больно. Она очень старается расслабиться, она ведь верит ему, и он сказал, что не сделает ей больно. Кроули тоже обещал ей это.
Это всё равно очень приятно, и она дышит чаще, кусает губы, сдерживается. Непроизвольно стискивает бёдра, когда Старк касается её там, когда вводит в неё два пальца, тянется рукой, чтобы остановить его, но заставляет себя оставаться неподвижной, укладывает пальцы на его локоть, приглаживает.
Это не больно. Он движется легко, и нет этого саднящего ощущения, и в какой-то момент она даже почти готова застонать, но она только шумно, резко выдыхает и вновь откидывается назад. Она стонет позже, зло и разочарованно, когда осколки зеркала на полу оживают синим.
— Ваше Величество! Ваше Величество!
Это определённо не самый подходящий момент. Она не шевелится, только притягивает Старка ближе к себе и шепчет:
— Игнорируй его.
Она ведь уже мокрая. Уже хочет его. Нет никаких гарантий, что им удастся повторить это снова.
— Ваше Величество, с вами хочет связаться Солетос.
— К чёрту Солетос, Джинни, — она пораженчески запрокидывает голову, укладывается на локтях обратно на стол. — Хорошо. Свяжи меня с ним, но не показывай.
Она едва приподнимается, усмехается Старку:
— Не останавливайтесь, Тони.
Если ему удастся довести её до оргазма, он отпишет ему поместье Вереша и все окрестные земли.
— Я тебе помешал, Реджина?
Мазнув взглядом по россыпи отражений светловолосого ублюдка, Реджина безошибочно опознаёт: Страшила. Холодно вскидывает бровь:
— Свежеиспечённой вдове, да ещё и ночью? Ни в коем случае.
Страшила смеётся так, словно не слышал шутки удачнее.
— Совет семерых собирается посетить тебя до коронации с бо-ольшим отрядом. Выдвинулись три часа назад.
Реджина ощутимо напрягается, почти садится на столе.
— В чём твой интерес?
— Изувечь их. Мне не нравится править всемером.
Она хохочет — смеётся низким, грудным смехом. Искренне, но недолго. Целует Старка, притягивая его к себе, и улыбается, отстраняясь:
— Сделаю.
— Так и не покажешься? Я соскучился.
— Приезжай на коронацию. Поддержи меня. Покажи, насколько соскучился. Достаточно, Джинни.
Когда связь прерывается, она тянется к Старку снова, касается поцелуем виска.
— Извини.

Вид у Старка удивительно оскорблённый. Реджина непонимающе поджимает губы, скрещивает на груди руки: что его не устроило на этот раз?
Она ведь не оставила его, чтобы провести переговоры. Она осталась с ним, так какого чёрта?
— Солетос отправил сюда отряд, — поясняет она терпеливо. — Мне только что сообщили.
Между ног неприятно липко. Она наполовину раздражена, наполовину возбуждена, но голова у неё уже занята не тем. Она уже думает, что ей с ними делать, если у неё нет ни магии, ни армии.
— Солетос — это сопредельное королевство, — объясняет она ещё, уловив непонимание. — После проклятия им правит совет семерых. Одного из совета я знаю, поэтому он предупредил меня. Да, через моё зеркало. Это немного нарушает этикет, но это быстрее, чем посылать шпионов.
Она не понимает, почему он зол на неё. Искренне не понимает — она ведь сделала ему одолжение, не выслав его за дверь, чтобы сохранить тайну переговоров. Он не мальчик на побегушках, и она проявила к нему уважение.
— Я не понимаю, что тебя не устраивает, — она сидит на столе, перебросив ногу за ногу и закрыв левой рукой грудь. Правой — тянется за кубком. — То, что он воспользовался зеркалом? Так я говорила тебе, что у меня есть некоторая власть над зеркалами. Или то, что прервал нас? С этим можно только смириться, потому что нас могут и будут прерывать в любой момент. У меня нет права на личную жизнь, Тони. Я королева. Я не принадлежу себе. Я обязана быть доступна для своих людей всё время, потому что от этого может зависеть слишком многое.

— Это не совсем моя магия, — пожимает Реджина плечами, — это джинн. Но это долгая история.
И она не уверена, что хочет рассказывать её Старку. Совсем не уверена.
— Я могу связаться с кем-то, рядом с кем есть зеркало. Передать немного магии... на ту сторону. Наблюдать, разумеется. Самое ценное моё приобретение, если не считать Кейдена.
Старка это, как ей кажется, не утешает. Он делает ещё глоток, усмехается снова:
— Ему запрещено находиться со мной рядом, пока я не позову или пока о встрече со мной не попросит кто-то ещё.
Она всё же пытается получить себе немного приватности. Позже ей не помешает получить немного одежды — её платье уже нельзя надеть, так оно порвано, но этим она займётся совершенно точно не сейчас.
— Спасибо, — кивает она. — Только постарайся без лишних смертей. Просто захватить. Я ещё не решила, убить этих шестерых или сдать им Страшилу.
Страшила опаснее Мордреда. Не для неё лично, очевидно, но для её власти — точно.
Она посоветуется с Коннором. Позже.
— Наш этикет для тебя не обязателен, и мне будет приятнее, если ты будешь обращаться со мной как с Реджиной, а не как с королевой.

За демонстрацией Реджина наблюдает молча, ухмыляясь едва заметно краем губ. Опрометчивое решение, нарочитая демонстрация недоверия — она бы оскорбилась, но она выше его подозрений.
Пусть обижается — он слишком ей нужен, чтобы она мешала ему выразить своё недовольство. Она терпела и худшее.
Будет ли она их пытать? Нет, вряд ли. Она никогда не была сторонницей неоправданного насилия, особенно над пленными.
— Второе, возможно, — она едва ведёт плечом. — Пытать их не вижу смысла.
Всё, что ей нужно узнать, она может узнать и так. Может быть, на это потребуется больше времени и сил, но она никуда не спешит.
— Я всё ещё внучка мельника, — коротко хмыкает она и доливает в кубок ещё вина. Отпивает сама, протягивает Старку. — Мой титул не отменяет ни моего происхождения, ни происхождения моей матери.
Он правильно угадал тогда — дочкой мельника была её мать.
Сука.
Реджина сглатывает волну подступающей злобы, отвечает спокойно, с некоторым равнодушием:
— Формально я стала королевой в четырнадцать. Править самостоятельно начала в девятнадцать после смерти мужа. Действительно править — в двадцать. Замок, в котором мы находимся, был раньше моей основной резиденцией.
Теперь она, конечно, его ненавидит — куда сильнее, чем раньше.
— Ещё вопросы?

Кейден за дверью скалит зубы, усмехаясь. Реджина терпеливо ждёт, покачивая в воздухе босой ступнёй.
— Как скажешь, — пожимает Реджина плечами.
Потом у неё может и не быть настроения отвечать на его вопросы. Она вообще не уверена в том, что потом позволит им остаться наедине ещё хоть раз, но это «потом» волнует её крайне мало.
Реджину занимает Солетос.
Она смотрит на руку Старка, мягко накрывает своей ладонью и поднимает взгляд:
— Меня тоже.
Её оно сбило не поэтому, но, тем не менее, сбило.
— Не думаю, что у нас получится, — признаётся она. Она уже думает не о том. Она пытается понять, кто в будущем будет представлять для неё большую угрозу, но хотя бы не представляет Мордреда снова. — Дай мне свою рубашку, пожалуйста.
Ей нужно одеться, привести себя в порядок и встретиться с Коннором. Вряд ли он ещё спит — насколько она знает, он не ложится раньше трёх и просыпается с рассветом.
— Мне жаль.

— Спасибо.
Реджина надевает рубашку через голову, не вставая со стола, и только потом поднимается на ноги, одёргивает полы. Его рубашка ей почти до колена. В его мире некоторые женщины носили платья даже короче.
Предложение остаться удивляет её. Удивляет настолько, что она даже не пытается это скрыть.
— Я не планировала, — растерянно отзывается она.
Она планировала вымыться и заняться делами, и только после лечь спать, но это похоже на неплохое предложение. Это ещё один вызов для неё — заставить себя лечь в такую кровать.
— Но, наверное, я могу, — решает она и оборачивается в сторону ванной. Горячей воды нет. Магии, чтобы избавить себя от присутствия горничных, тоже нет. Впрочем, ей не впервой подмываться холодной водой. Она оборачивается к нему уже в дверях:
— Оставь себе. У тебя его вряд ли будут искать.
К тому же ей кажется, что в его броне — вполне надёжное место.
Коннор может и подождать: от Солетос до её замка почти неделя пути, и Старк обещал ей встретить нежданных гостей.
Она засыпает долго, тяжело, пару раз просыпается среди ночи, бесшумно вздрагивая всем телом. Последний раз — в пять утра, и после уже больше не может уснуть, лежит, наблюдая за тем, как поднимающееся за окном солнце ползёт лучами к Старку. Голова немного шумит, но куда меньше, чем могла бы, пей она их земные вина. Реджина дотягивается до воды на тумбе, пьёт, глядя поверх стакана на мерцающий круг.
Она всё ещё чувствует в нём эхо тьмы и, отставив стакан, позволяет себе поддаться любопытству — устраивается на локте, обводит пальцами выступающую рамку. Следит за дыханием Старка, но тот, кажется, спит, и, ведомая интересом, она отворачивает этот круг также, как на его броне. Тянет его на себя, с удивлением глядя на торчащий провод.

Что она наделала, Реджина понимает не сразу. Она видит, как выступает на лбу Старка испарина, как синеют губы и сжимаются кулаки, и растерянно стискивает реактор, рывком сев на постели.
— Я... хотела посмотреть, — виновато признаётся она.
Она очень напугана. И очень, очень виновата. Она протягивает ему реактор сразу же, по первому требованию, и холодная капля с провода падает ей на колени.
В комнате странно пахнет. От Старка — странно пахнет, не то химией, не то разложением.
— Я не хотела.
Под реактором такая же дыра, как в его броне, и с удивлением Реджина понимает, что запах именно из неё. Она тянется пальцами к его шее, пробует затихающий пульс. Поднимается на постели.
— Я позову помощь.
Она просто не знает, что делать с ним. Она не уверена, что смогла бы сделать что-то, даже будь у неё магия.
Она смотрит на дыру в его груди, на провод, торчащий из круга, и задаёт один единственный вопрос, на который способна:
— Ты робот?