Развернувшись, Реджина болезненно кривится, но прячется за ухмылкой, возвращая Локи его же слова:
— В тот раз неудачно вышло.
По плану Мордред лишился бы сердца в первую брачную ночь, а после лишился бы и жизни. Она просто не знала, что он ждал её.
Она не могла даже представить, что он будет ждать её.
— Ты бы не пережил первую ночь, — многообещающе улыбается Реджина, глядя на него снизу вверх, и укладывает ладонь на его грудь, туда, где когда-то билось его сердце.
Его сердце уже у неё — второй раз в её жизни такой проблемы не возникнет.
Ему всё же удаётся достать её этим — и ещё сильнее он задевает её её отложеннным, но неизбежным рабством.
— Откуда? — ошеломлённо отступает она на полшага, но ответ становится очевиден почти сразу же: Кроули или Мордред. И почти сразу же ответ теряет значение — потому что первый не ведал, что делает, а второй — не ведал последствий. Она ухмыляется снова, ядовитее, злее:
— Мой мир — единственный, где ты ещё можешь сойти за Бога.
Её спокойствие не длится долго: что-то внутри неё надламывается, и она бьёт Локи по щеке безо всякой магии.
— Не смей.

Реджина бы очень хотела его не узнать. Это больно — больно как в первый раз, когда он только умер у неё на руках.
Она вспоминает всё вместе с Локи: их робкую, зарождающуюся любовь, его почтительное, нежное к ней отношение, его вопрос «Ты выйдешь за меня?».
Тысячу раз да.
Она мечтала о нём даже после того, как стала вдовой короля, мечтала долгие годы. Она мечтала о том, чтобы её первый раз был с ним, чтобы она не рыдала после в ванной, пытаясь смыть с себя это чувство.
Она пыталась представлять его после, но даже это не помогало.
— Могу, — холодно сообщает она, хотя внутри всё так и сжимается от тоски и ярости. Она тянется к груди за его сердцем, но потом понимает, чего он хочет — и улыбается, замирая ладонью над собственными рёбрами. — Но ты продолжай.
Это был сильный ход с его стороны. Её до сих пор трясёт, но он переиграл — перегнул палку, предложив разыграть всё по ролям.
— Я скорее сдохну, чем верну тебе сердце, и ты сдохнешь вместе со мной.

Внутри всё переворачивается, и к горлу подкатывает тошнотой. Реджина понимает, что должна сделать — должна убить его, растоптать, уничтожить, — но не может даже пошевелиться. Он слишком похож на Дэниела сейчас, и она просто не может его ударить.
Она просто не может — ничего.
У неё блестят слезами глазами, и она закрывает их, чтобы не видеть — она не сопротивляется даже когда чувствует, как пустота раскатывается по телу, заменяя собой привычную силу.
Слишком больно. Слишком тоскливо. Реджина пусто смотрит на Мордреда, словно его здесь и нет, словно здесь никого нет, и даже её, а затем наваждение спадает, и она со всех ног бросается к Эскалибуру.
Отчаяние гонит её не хуже охотничьих псов. Рукоять тяжёлая, и она держит её обеими руками, выпрямляясь — у неё будет шанс только для одного удара. Она ждёт, давая Мордреду возможность подойти ближе.
Молчит.

Слишком много людей вокруг. Реджина оценивает их механически, словно по привычке, пока горло давит бессильным отчаянием. Всё бесполезно — она проиграла, и Мордред уже ждёт.
— Нет, — она качает головой, упрямо вскидывая подбородок, перехваливает меч крепче.
Она не бросается на него — она ждёт первого из его стражи, чтобы неуклюжим ударом меча отрубить ему рабочую руку.
Её смерть ближе, чем кажется. У второго есть кинжал, и уже через три удара она отбрасывает бесценный меч как мусор и зажимает кинжал под сердцем.
Она больше никогда не позволит ему прикоснуться к ней. Она действительно лучше умрёт.
Кинжал входит под рёбра неохотно, туго, но Реджина давит, сколько есть сил и тот, наконец, касается её сердца. Она умирает с торжествующей улыбкой, глядя Мордреду в глаза.

Не отозваться её смерти Повелитель не может. Он чувствует её — пустоту в том месте, где раньше жили её боль и ярость, — и неспешно бросает задаток за её сердце на стол. Там же, на столе, с его уходом остаётся лежать простенький рисунок красными чернилами — Око.
Он идёт к ней как по дороге, прорывая ткань пространства и времени, идёт бесконечно долго и всего один миг, и в какой-то момент просто делает шаг по залитым кровью плитам под её телом. Улыбается, мягко и неодобрительно:
— Я просил тебя достать её сердце, а не заставить её пронзить его.
Мальчик должен быть наказан, и он наказывает его, одним взглядом заставляя кричать. Он чувствует здесь кого-то третьего, кого-то ещё, Тёмного немногим меньше, чем он сам, полного чужой, заёмной силы. Он протягивает руку, пробивая к нему сквозной проход в стенах замка, манит пальцем к себе и отворачивается, приглаживает ведьму по слипшимся в крови волосам.
— Кто ты?
Его присутствие кстати — воскрешение никогда не было лёгким делом, а её воскрешение — он не совсем уверен в том, что ему хватит сил.
Он подцепляет пальцем массивное ожерелье, коротко усмехается и вносит в него свой вклад, украшая центральную часть Алым Оком. Когда она проснётся, пусть знает, что он был здесь.
— Твоя тьма нужна мне. Отдай её, или я возьму сам.
Взмахом руки он заставляет Мордреда заткнуться.

Взамен он может оставить ему жизнь, но этого, очевидно, мало. Он чувствует биение живого сердца в её мёртвом теле, и Локи, сын Одина, отвечает на его так и не заданный вопрос.
Сердце принадлежит ему.
— Она достанет. Обещаю.
Он не умеет. Он может воскресить её, может заставить её кричать и умолять о смерти, но он не может прикоснуться ни к её сердцу, ни к чьему-либо ещё. У его магии есть свои границы.
Теперь, когда её магия вновь у неё, её разум снова будет податлив его влиянию. Не бесконечно, но этого хватит.
Он достаёт кинжал из её груди, и кровь вновь толкается из пробитой раны. Укладывает её голову на колени, отирает вышедшую изо рта кровь краем её рубахи. Обводит пальцем клеймо, но то мёртво так же, как мертва она.
И даже мёртвой она прекрасна.
— Кровь от крови моей, — шепчет он нежно, раздвигая на груди разорванную ткань, и касается пальцами свежей раны. Та зарастает, повинуясь его воле, сходится в светло-розовый шрам, и он кивает Локи на пол напротив себя, протягивает ему руку.
Он склоняется над ней нежно, точно любовник, целует её губы, чувствуя на них чужие следы, вдыхает в неё тьму. Он берёт тьму у Локи, берёт то, что находит в её пролитой крови, берёт из тех, что выдают здесь себя за людей, и те падают замертво. Клеймо на её ключице розовеет, наливается цветом, и красный луч, уводящий к Редингу, ложится с небес на её тело.
Она кричит так, как не может кричать человек, и он закрывает ей рот ладонью, нежно, по-отечески, и мягко целует её в висок.
Его молочного цвета кожа выглядит серой под побагровевшими пятнами веснушек, и в рыжине волос пробивается седина.
Он поднимается на ноги вместе с ней, держа её на руках, и целует снова, теперь уже для удовольствия, отирает ласково выступившие слёзы. Она дрожит как перепуганный до смерти кролик, и он в который раз поражается злой иронии — оставить такую силу такому тщедушному тельцу.
— Верни этому сыну Бога его сердце, — просит он, и она, затуманенным взглядом мазнув по телу Локи, согласно кивает и тянется до своей груди.
Он оборачивается к Мордреду:
— Её сердце выглядит почти также. Принеси его мне, или остаток вечности ты проведёшь, умоляя о смерти.
Словно пьяная, Реджина шагает к Локи ближе, обвивает за шею левой рукой и правой вгоняет его сердце обратно.
Повелитель не размыкает их объятий: разворачивает за подбородок к себе и вдруг содрогается всем телом.
В его серых, холодных глазах проглядывается страх.
— Не делай так больше, — предупреждает он и следующий шаг его ложится на дорогу, ведущую к Башне.
Реджина без сознания оседает на пол в лужу собственной крови.

На то, как Мордред калечит её тело, Реджина смотрит будто со стороны. Боль чувствуется — ощутимо, ярко, — и пару раз она даже всхлипывает при особо удачных ударах, но ей абсолютно, совершенно на это плевать. Он может и будет делать что хочет, и нет смысла сопротивляться — она может лишь игнорировать его.
Она игнорирует всё — боль, унижение, холод. Игнорирует даже то, что снова жива, потому что какой смысл в её существовании, если она не может даже умереть?
Те, кто приходят за ней во двор — могут. Она слышит, как падают наземь тела, шорох волчьих лап, торопливую поступь шагов. Видит капитана — смотрит сквозь него, но видит. Ей плевать на него.
По сравнению с летней прохладой он кажется горячим. Реджина едва уловимо морщится, когда он задевает за сломанное ребро, и продолжает смотреть перед собой.
Там, глубоко в её взгляде, раскрывается пустота. Пустота поглощает собой всё, и Реджина даже не думает прийти капитану на помощь — и даже не пытается убить Мордреда, хотя вот он, удобный момент, когда он стоит совсем рядом, заносит меч для удара, открывая своё поганое сердце.
Её бьётся где-то далеко спокойно и ровно, пока её волокут обратно, вяжут к подлокотникам кресла руки, а к ножкам — щиколотки. Оно бьётся размеренно и тихо даже когда палач заносит плеть для удара — и даже когда плеть опускается на безупречную спину.
Она смотрит на казнь не мигая, с совершенно равнодушным лицом, и не чувствует ничего. Она слушает, как постепенно тишина заполняется стонами, стоны перерастают в крики, и ей совершенно всё равно, но потом — только потом ещё хочется, чтобы он заткнулся.
Они меняют для него палача, потому что он всё ещё жив, и зрачки Реджины коротко сужаются, провожая его путь.
Капитан кричит слишком громко, и у неё начинает болеть голова, и в какой-то момент её сердце всё же сбивается с ритма. С ним сбивается всё, и пустота начинает наполняться — бессильной болью, тоскливой яростью и отчаянным желанием защитить.
Реджина не шевелится в своём кресле, лишь едва заметно, едва ощутимо начинает вибрировать, и земля под ногами начинает вибрировать вместе с ней. Мелкие камушки подрагивают на каменных плитах, и из недр земли поднимается гул.
Становится холоднее — и земля под её ногами оползает инеем.
Реджина приоткрывает рот, выдыхая пар, делает вдох. Тянет в себя тьму — отовсюду, безжалостно и грубо, и крыша столичного замка проваливается внутрь.
Занимается буря.

Когда Реджина отказывается от еды, одна из девушек заливается слезами, отвернувшись. В Реджине осталось очень мало сочувствия — но что-то ещё осталось, и она понемногу пробует всего. Она не чувствует вкуса — на языке горчит, — и почти не пьёт, потому что хмель всё равно не добирается до головы и не делает плечи менее напряжёнными. Горячая вода справляется с этим лучше. Реджина запрокидывает голову на медный борт, закрывает глаза.
Лицо у неё совершенно мёртвое.
Едва уловимо она напрягается снова — цепляется пальцами за борта так, что почерневшие вновь вены проступают под кожей буграми, приподнимает сведённый судорогой подбородок. Молчит, затаившимся зверем следя за Мордредом, не шевелится — только охает, поднимаясь грудью из воды, и с удивлённым ужасом смотрит ему в глаза.
Не шевелится, но усмехается:
— Шрам делает тебя почти похожим на мужчину.
Она знает, что заплатит за это. Это стоит того.
Воск горячее воды стократ, и она вскрикивает от неожиданности и боли, кусает губы, пытаясь заглушить крик, опускается под воду обратно, и воск расплывается плоскими каплями поверх воды.
У него на горле — отпечатки чужих пальцев. Ей нравится. Она смотрит на них — и только раз на свечу, пытаясь угадать, когда та обожжет её вновь.

— Сколько их должно быть, чтобы ты оставил меня в покое? — равнодушно интересуется Реджина, больше для поддержания беседы и из попытки потянуть время, чем в самом деле на что-то надеясь.
Она уже смирилась с тем, что ей не позволено даже умереть. Она видела клеймо на своём новом ошейнике и помнит свой ужас. Она знает, кто вернул её с того света.
Вода, пробираясь под воск, обжигает. Реджина сдавленно шипит, подаётся грудью вперёд, чтобы как-то это унять — провожает глазами свечу.
Она уже делала то, что он ей велел. Она просила у него взамен свою смерть, и что в результате?
Она морщится, ёрзает, и всё равно пытается показать, что ей безразлично, хотя это не только унизительно, но и довольно больно.
У него красивые, но очень жестокие руки. Она отрезала бы ему пальцы по одному.
Это всё ещё терпимо. Она знает, что может быть хуже.
Если ей суждено жить так, она может хотя бы не провоцировать его причинять ей большую боль, и она смотрит ему в глаза, усмехаясь.
Ей нравится думать, что он наказал его за её смерть.
Ей нравится думать, что ему тоже было больно из-за неё.
Вода немного сглаживает проникновение, но Реджина всё равно невольно пытается убраться от его пальцев.
Она ненавидит его руки. Она ненавидит его, но ненависть — слишком слабое слово, чтобы описать, что она чувствует на самом деле.
Она выбирает недолго:
— Воина.
Он пришёл в этот мир с ней и пришёл к нему за ней. Кейден тоже пришёл, но Кейден знал, что его будет ждать. Стивен вряд ли мог бы представить себе такое. У неё в груди ещё хранятся для него остатки тепла.
— Хочешь высечь его ещё раз?
Он не спрашивает её про Старка — но она всё равно не надеется.

Между ног привычно начинает саднить. Реджина вспоминает Кроули, ощущение от его пальцев, его язык на себе — и воспоминание стирается, исчезает, словно его и не было.
Она убила бы Мордреда только за это, но сейчас коротко, с облегчением выдыхает и послушно приоткрывает рот.
Если бы она держала его сердце в руках, он бы откусил себе эти два пальца — по фалангам, не спеша.
У воды слабый железный привкус, а его пальцы отдают ею. Реджина сглатывает, переводит взгляд на портрет и в едва заметном удивлении приподнимает брови.
Это не она.
Это может быть та девушка, которую он когда-то любил, но они действительно очень, просто пугающе схожи.
— Это не мой портрет, — она качает головой и тут же сдавленно выдыхает, замирает, пережидая, пытаясь привыкнуть.
Второй раз это болезненнее. Привыкнуть не получается, но она не решается отодвинуться снова — замирает, с ненавистью глядя Мордреду в глаза и кусая губы.
— Я бы на твоём месте вернула его. Может быть, тогда он убьёт тебя быстро.

Реджина морщится, пытается убраться от боли снова. Она не врёт, но какое это имеет значение?
Она проигрывает в уме снова — сто ударов, — и, наконец, осознаёт это во всей полноте. К горлу подкатывает тошнотой. Она видела тех, кому доставалось тридцать от хороших палачей — и обратную сторону рёбер под рассечёнными лёгкими.
— Думаю, да, — голос просаживается, проседает.
В её глазах — лёгкий ужас, и она отворачивается. С водными процедурами, очевидно, всё.
Она отворачивается рано.
Под рукой Мордреда Реджина уходит под воду, опускает ноги в ванну в поисках опоры, цепляется за борта ванной, силится подняться. Вода режет нос, горло, лёгкие — больно, остро, снова и снова, и это никак не заканчивается. Она бьётся в воде, как рыба об лёд, пока не стихает, погружаясь в темноту, но воздух вновь возвращается в лёгкие, и она заходится кашлем, сидя в ванной и глядя перед собой.
Она ненавидит его так страстно, что готова сама вернуть своё сердце в грудь, лишь бы убить его.
Она всё ещё кашляет, отплёвывается водой, когда Мордред рассказывает ей, что её ждёт, и, побелев как мел, замирает.
Губы вздрагивают сами:
— Нет.
Ей хочется сказать, что он не посмеет, но она и сама не верит в это.
Он сделает это, и ей бесполезно его просить.
Она обхватывает себя за плечи руками, пытается подавить дрожь. Ведёт по нему взглядом, словно видит впервые, от начищенных сапог до изувеченного лица и обратно, и останавливается на сапогах.
Кинжал. В голенище сапога торчит рукоять кинжала.
Она бросается за ним, перегнувшись через борт ванной, даже не думая, что делает и зачем — может быть, в самом деле рассчитывает убить его.
Или рассчитывает, что он убьёт её.
Не имеет значения.

Что-то получше?
Реджина может предложить ему это. Она почти готова сделать это — мысль о том, что после умрут все, абсолютно все, её уже почти не пугает. Её даже не греет надежда на то, что Повелитель накажет Мордреда за её упрямство.
Если бы она надеялась, что он умрёт вместе со всеми, она бы согласилась.
Она больше не может так.
На мокрой коже удары ощущаются только сильнее. Реджина всхлипывает, давя слёзы, закрывает глаза. Терпит.
Терпеть — это всё, что ей остаётся.
Он прав, он всегда может найти способ причинить ей ещё больше боли. И теперь она знает, что даже смерть её от него не избавит.
Она дрожит в ванной, в остывающей воде, обхватив колени руками, дрожит всем телом в ужасе от того, через что ей придётся пройти.
Мордред мог выбрать кого угодно. Почему выбрал именно его?
Кейден, Формайл — да хоть весь королевский двор, — они не вызывают в ней такого ... стыда.
Она слышит, как капитана волокут к спальне. Валуны на его руках чудовищно скрипят о плиты, и она готова выть от бессилия помешать этому.
Если бы она была уверена, что Мордред сдержит слово — что в самом деле подарит ему лёгкую смерть, — он бы уже знал, где её сердце.
Она дрожит мелко, часто — и в какой-то момент эта дрожь переходит в вибрацию. Остывает, покрывается ледяной коркой вода, расползается морозный узор на окнах и стенах.
Реджина не чувствует холода — не чувствует ничего.

От удара об борт в глазах темнеет. Кружится голова, и всё расплывается. Реджина поднимается на ноги, пошатываясь, вынужденно опирается спиной на Мордреда, чтобы не упасть. Ноги не держат, и она тяжело опускается на пуф перед туалетным столиком, поднимает на его отражение затуманенный взгляд.
Её тошнит. От причудливой смеси сандала и розы — только сильнее, но она всё равно поднимается на ноги, приваливается к столику бедром для опоры, выставляет ногу на пуф. Ведёт промасленными руками по коже, от щиколотки к колену, от колена до бедра, растирая пахучую смесь вместе с водой.
Останавливается, вздрагивает, пытаясь подавить приступ тошноты, опирается на столик рукой.
Она должна продолжать. Она старается сосредоточиться только на этом и не думать больше ни о чём, но подготовка лишь усиливает эффект ожидания.
На капитана больно смотреть. Она прячет взгляд, опуская голову ниже, берётся за таз и чистые тряпки, добровольно встаёт рядом с ним на колени. Касается его подбородка, разглядывая лицо, но не смотрит в глаза.
— Это всё моя вина, — послушно сообщает она. — Он наказывает тебя из-за меня.
Её плечи всё ещё расправлены, и спина идеально прямая — она даже не думает об этом, не отслеживает за собой следов воспитания матушки, — но глаза блестят совсем не королевскими слезами.
Она промокает раны бережно, нежно, стирает запёкшуюся кровь. Она могла бы так ухаживать за ребёнком, если бы у неё когда-либо были дети.
— Постарайся не смотреть. Прошу тебя.

Нет, это из-за неё. Её спесь, её жажда мести, её гордыня — всё это привело их сюда. Если бы она убила его быстро, Локи не успел бы вмешаться. Она коротко, надрывно всхлипывает, закусывает губу, пытаясь сдержаться.
— Прости меня.
Она обещала себе хотя бы не плакать. У неё не осталось ни капли гордости, но хотя бы такую малость она ещё может себе позволить.
Просто малость, которая не даст ей сломаться окончательно, сохранит рассудок.
— Не на меня, — тихо обьясняет она. — На то, что будет. Пожалуйста, не смотри.
Его лицо, лишившись кровавой корки, выглядит даже страшнее. Реджина всхлипывает снова, вцепляется в тряпку так, что белеют костяшки, и поднимает руку снова. Красная вода бежит по её запястью вниз, спускается к груди, капает с соска на колено.
Реджина замирает, содрогается всем телом. Смотрит на Мордреда — с ужасом.
Что-то внутри неё, оказывается, ещё надеялось, что он не зайдёт так далеко.
— Высечь, — хрипло выбирает она.
Так она хотя бы оттянет этот момент. Она знает, что просить его бесполезно, но всё же решается:
— Мордред, пожалуйста... — она осекается, сглатывает подступивший к горлу ком. — Не при нём. Перед кем угодно, но... пожалуйста...
Она не выдержит. Не перед ним — у неё в груди всё болит так, как никогда не болело.

Лицо капитана расплывается перед глазами. Реджина коротко смаргивает выступившие слёзы, безвольно опускает руку с тряпкой, закрывает глаза.
— Я согласна.
Она не шевелится — терпит его пальцы, его дыхание, — и молится Повелителю вновь. В этот раз — о том, чтобы Мордред сдержал своё слово.
Она не наклоняется вправо, как капитан просит её, она смотрит ему в глаза и проговаривает для Мордреда:
— Под куполом есть кузница. В кузнице — золотая броня, в центре брони — светящийся круг. Я спрятала сердце под этот круг.
Она прощается с ним взглядом всё то время, что говорит, а говорит она тихо, сдавленно, что с трудом можно разобрать.
Будет лучше, если он умрёт сейчас. Лёгкая смерть — единственное, что она может сделать для капитана. Ей о таком не придётся даже мечтать.
Она сглатывает, смаргивает слёзы снова:
— Мне очень жаль.
Она бы попросила у него прощения, но такого права у неё нет.
— Очень.

Капитану Реджине сказать нечего. Что она может ему сказать, что покупает его смерть? Пусть лёгкую, но вряд ли он желал себе даже такой.
— Как пожелаешь, — мёртво отзывается Реджина Мордреду.
Или ей сказать ему, что его лёгкую смерть она оплачивает тысячами жизней других? Он бы первым убил её за это. Она держала в руках его сердце, она знает, насколько он благороден.
— Пожалуйста, — повторяет она капитану. — Не смотри.
Она не выдержит его взгляда. Даже зная, что он умрёт легко и быстро — не выдержит.
Она наклоняется ниже, отирает слёзы плечом. Выполаскивает, отжимает тряпку, как учили когда-то в детстве служанки.